Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

Хохол исполнил обещание, выпил чуть ли не целое ведро воды и мыл свои усталые ноги. Другие солдаты купались. Отец Сила, стоя на берегу в одном подряснике, рассуждал сам с собою:

— Се вода, что возбраняет мне купаться?

Место для привала было великолепное. Ровный, несколько обрывистый к реке берег Прута местами покрыт был прошлогодним пересохшим камышом, сквозь который проросли стебли нового, зеленого и заглушали эту отжившую старость. Кое-где торчали словно горбатые и неуклюжие старухи толстые, дуплястые стволы ивняка-тополя, с тонкими, словно не им принадлежащими и врозь раскинутыми ветвями, на которых уже висели солдатские ранцы, наскоро вымытые рубахи, плохо вымытые портянки и запыленные башмаки. Там и сям уже курился дымок, то солдаты развели огни, чтобы сварить себе каши, у кого была крупа, или смастерить сухарные щи с диким щавелем, росшим на берегу. По временам в общем гуле голосов и лошадиного ржанья слышался звонкий голос полковой Маланьи, которая гонялась уже в камышах за молодыми утиными и Куликовыми выводками…

Полковому начальству успели разбить палатки, и там между офицерами шли оживленные толки о войне, об удачных поисках турецких отрядов и не менее удачных схватках с ними. Упоминались имена Румянцева, Суворова, Орлова…

— Помогли бы нам черногорцы с той стороны да сербы, так мы бы и до Константинополя дошли, — говорил полковник фон-Шталь, сухопарый немец с холодными глазами.

— Матушка императрица писала графу: «Подожгла-де я турецкую империю с четырех концов, загорится ли только?» — заметил генерал фон Штофельн.

— Как солома вспыхнет, ваше превосходительство, — бойко отвечал молодой белокурый офицер. — У нашей государыни рука легкая… Да и чума нам поможет…

— Так-то так, молодой человек, — задумчиво возразил фон Штофельн, — только чума, государь мой, опасный союзник…

— К нам она не пристанет-с… Она больше любит азиатов…

— Дай-то Бог…

Недалеко от генеральской палатки у самого берега реки на небольшом коврике, разостланном под тенью старого тополя, сидели три молоденьких сержанта. Один из них, прислонившись спиной к стволу дерева и подперев голову руками, сидел молча, а двое других, покуривая трубки, изредка перекидывались замечаниями, видимо, наслаждаясь отдыхом.

— Да что ты, Саша, такой скучный? — спросил один из них, сильный брюнет с серыми глазами, обращаясь к тому, который молчал, склонив голову на руки. — Все об невесте тоскуешь?

— Не знаю, так, тоска какая-то, — отвечал тот, не поднимая своей белокурой курчавой головы.

— Ну, вот еще! Тоска да тоска. Так напустил на себя…

— Нет, не напустил… а мне что-то страшно…

— Да что с тобой? — И брюнет приподнял голову своего задумчивого товарища. — И глядишь-то мокрой курицей…

Тот молчал, тоскливо глядя на воду.

— Чего же страшно? Турок здесь нет, да ты и не из трусливого десятка…

— Я и сам не знаю… Но такая тоска, такая смертная тоска, что хоть утопиться так впору…

А в обозе, позади артиллерии, опять ноет заунывная, тоскливая песня:

Заной, заной, сердечушко — эх, ретивенькое!

Кормил, поил красну девку — эх, и прочил за себя!

Досталася моя любушка — эх, иному, не мне,

Эх, что иному, не мне — лакею свинье…

Молодые люди засмеялись. Не смеялся только тот, который говорил, что его сосет тоска.

— Еще бы! Кормил-поил, а она досталась свинье холую, — заметил другой сержант с непомерно широкими плечами. — Ну а твоя Лариса тебе и достанется… О чем же тосковать?

— Я сам не знаю, но это вот уж несколько дней… С той самой ночи, как мы языка добывали под Кагулом… У меня из ума нейдет старая цыганка…

— Какая цыганка?

Тот, к которому относился этот вопрос, сначала как бы что-то припоминал, безмолвно глядя в далекое пространство, открывавшееся за Прутом, а потом, приложив ладони к вискам и крепко сжав голову, со вздохом заговорил:

— Я уж думаю, что она испортила меня… Я вам не говорил об этом… А вот как было дело: казаки выследили цыгана, который ночью пробирался через нашу цепь, и донесли об этом полковнику. Полковник тотчас же послал меня с тремя казаками достать этого цыгана. Ночь была темная, ни зги не видать… Тихо кругом, так тихо, что слышно, как сердце у тебя стучит под кафтаном… Ползком мы пробрались к цыганскому табору — там все спало… Один шалаш стоял далеко на отшибе, у овражка, и там светился огонек… В овражке лежал наш сторожевой казак… Из овражка мы и подобрались к шалашу… Цыган только что собирался уходить, должно быть, к туркам, к Кагулу, как мы повалили его, связали и заклепали ему рот… В этот момент из шалаша выползла цыганка, схватила было меня за руку, но я наставил ей кинжал прямо в грудь… Я зажал ей рот и втащил в шалаш… Там и ее связали… А она, проклятая ведьма, припала к моей руке, и ну целовать ее… Я отдернул руку… А она ощерила свой страшный беззубый рот и говорит: «Помни кагульскую цыганку Мариулу, помни… Я поцеловала твою руку… помни поцелуй Мариулы, я посылаю его всей вашей проклятой земле… Я…» Только ей не дали договорить заклинанья, казак отрубил ей голову шашкой… кровь брызнула мне в лицо… ужасная седая голова, скатившись на землю, хлопала глазами, какие страшные белки!.. И язык высунула, длинный, белый, страшный… О! Я не могу забыть этой ужасной, хлопающей глазами головы, мертвой головы… Она закляла меня, испортила…

А из обоза опять доносится ноющая песня:

Подуй, подуй погодушка — эх, не маленькая!

Раздуй, развей рябинушку — эх, кудрявенькую!

— С той поры я места себе не найду: такая тоска!

— Полно! Это от дум…

— От дум… а как их из головы выгонишь?

И говоривший это снова стиснул ладонями виски, как бы желая выдавить из головы неотвязчивые думы…

А песня опять ноет:

Заной, заной, сердечушко — эх, и ретиво-о-о-е!

— Проклятая песня!..

— Зачем проклятая! Наша родная, рязанская…

— Душу всю вымотала…

Настали прохладные сумерки. Костры все ярче и ярче разгорались. Знойный день забыт, забыты все трудности и опасности войны, тяжелые переходы, безводье, бесхлебье, бессухарье…

В обозе тренькает балалайка, а под это треньканье бойкий голос выгаркивает:

Вниз по Волге по реке,

У Макарья в ярмонке,

У Софонова купца,

У гостинова двора,

Солучилася беда —

Что беда — беда — беда,

Эх не маленькая!..

К